npenapamop

ЧТО В КОРАНЕ?

Thu, 17 May 2007 12:58:44 GMT

Очень я люблю эту притчу.
Случилось как-то раз ходже Насреддину быть муллой в одном городке. И во всех решениях своих прибегал он к единственному и неотразимому аргументу. “Я знаю, что в Коране!”, - восклицал он. Очень его люди уважали за это. Как же, ведь он знает, что в Коране.
Пока однажды один невежливый человек не спросил:
- Ну и что, что в Коране?
- Как что? – ответил ходжа. – Там лежит засушенный цветок и письмо от моего брата Али.

Так вот – подобно ходже – меня в последнюю очередь занимает содержание Корана.
Причем любого, вне зависимости от его прозвища.
А вот то, что кажется мусором, случайно попавшим между его страниц – лепесточки, листочки, пепел, пыль, засохшие безуханные цветы…

Какой бы этому привести пример?
А, ну вот – на последней странице брежневской, кажется, “Целины” совершенно неожиданно начинает звучать приглушенная, но явственная гоголевская интонация: “Счастлив политик, счастлив государственный деятель…” Соответствующий пассаж “Мертвых душ” вспоминается мгновенно – и ты буквально прикасаешься – с ужасом, в ошеломлении - к мыслям человека (а именно публициста Аграновского), писавшего для Леонида эту “Целину”…

ВЛАДИМИР МАТИЕВСКИЙ - 2

Thu, 17 May 2007 07:53:43 GMT

Желчно с миром рядится хаос
и обоим – не по нутру
черный, сложенный вдвое парус –
вечер, - здесь, на воде, на ветру.

Кругозор пятерней подрагивал
передразнивая сам-друг…
Что сюда собираются трагики?
На камнях, на воде, на ветру.

Хорошо проводимое тремоло
не у сердца, пока в сенях.
Пароходишко что-то потребовал,
Извернулся, и парус обмяк.

Проследи за подсвеченной черточкой,
в плотной ткани есть слабый надрез, -
там на острове хлопает форточкой
беззаботный мальчишка – наглец.

Над мостами деревья насажены…
или это уже не мосты?
Или это все чувства надсажены
от усилий дойти до черты…

Вот глаза твои – маятники в маятниках,
а причины покойны как снег:
в городе законченный памятников
ты – несостоявшийся человек.

Все свое, что с собой –
это нераспутанный узел
на котором казнили, кончали с собой.
До какой широты он будет все уже и уже?
На какой назовется судьбой?

Торопись, торопи пароходы причаленные,
собирай то, что было и будет на круг…
Но становится разве что – вдвое печальнее
на камнях, на воде, на ветру.

Правит парус. Ты шаришь по строфам
где спасительная дребедень…
Месяц, месяц – одним апострофом
опускает
убитый день.

Все стихотворение, написанное в пандан “Стансам городу” И. Бродского, наполнено его трансформированными, переосмысленными образами. Так – “на камнях, на воде, на ветру” это “хор воды и небес, и гранит…”, “хорошо проводимое тремоло” – сами “Стансы”, одно из мелодичнейших стихотворений в русской поэзии (есть и другое из мелодичнейших, о нем мы – чуть позже), “торопись, торопи” – “и тебя, облака, торопя”, “пароходишко что-то потребовал” – “черный буксир закричит посредине реки, исступленно борясь с темнотою”, ну и – финал, разумеется.
А вот “над мостами деревья насажены” – это Блоковская “Свирель запела на мосту И яблони в цвету, И ангел поднял в высоту Звезду зеленую одну…”, о котором Гумилев говорил, что сложно подыскать аналогию его ритмическому совершенству.
Таким образом – герой стихотворения оказывается словно бы на оперной сцене, в мелодическом пространстве, образованном голосами двух теноров. И в этом пространстве раздается захлебывающийся, срывающийся, переходящий в невнятную скороговорку крик. И оперная сцена превращается в сцену театра крюотэ, театра жестокости, театра беспощадности. Беспощадности к самому себе.
Что можно считать отправной точкой новой эстетики, эстетики 70-х годов.

Wed, 16 May 2007 13:51:07 GMT

Уважаемый Поручик (poruchik sr), заметив, что хорошо бы усесться за парту, неожиданно навел меня на мысль, показавшуюся мне здравой. – Дело в том, что существует целая вереница поэтов, практически неизвестных, забытых, потерянных – и сами подать голос они не могут, потому что мертвы. Почему бы не напомнить о них, почему бы не почитать их стихи (по пять-десять-пятнадцать стихотворений) и одновременно поучиться читать. (“Это коктель, это по европейски” – и не надо судить меня революционным судом).
Итак – ВЛАДИМИР МАТИЕВСКИЙ.

Для начала маленькая статья о нем, написанная В. Бобрецовым для Российский Гуманитарной Энциклопедии и вылетевшая из нее при верстке (из этой энциклопедии при верстке вылетела едва ли не треть, так что напечатанное – скорее руины словаря, нежели словарь):

МАТИЕВСКИЙ Влад. Мих.
(1952-1985)

- поэт и переводчик. Родился в Ленинграде. В середине 70-х гг. работал в Обменно-резервном фонде Библиотеки АН СССР, а с 1977 и до смерти - кочегаром “на твердом топливе” в котельной Зоологического ин-та.
Поэзия М. в каком-то смысле результирует достижения различных поэтических школ первой трети века. Наряду с некоей как бы барочной изощренностью (это касается и звукового, и образного строя стихов, и принципов композиции) поэзии М. присуще постоянное повышенное эмоциональное напряжение, порой доходящее до взвинченности, калейдоскопичности “потока сознания”. Ассоциативное, “металогическое” соединение строк и строф приводит иногда к ломке синтаксиса. невнятице и определенному “косноязычию”. Колорит многих стихов предельно мрачен. Это - своеобразные описания блужданий "лирического антигероя" по подполью сознания и задворкам "самого умышленного города". Иногда в пределах одного стихотворения ритм меняется несколько раз, но это не вызывает ощущения нарочитого эксперимента, механического соединения разнородных элементов. Напротив, переходы эти естественны, органичны - как ослабление-учащение пульса или дыхания.

А теперь – первое стихотворение:

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Vade mecum окончился вдруг.
Дальше – полюшко дураково.
Говорят – ты закончил круг,
Дожидайся другого.

Как давно мне пора наверстать
Эту мысль в моей жизни скалярной, -
Что и я угожу на верстак
В хирургической и столярной.

Между солнечных свежих стропил
Я устал головой кадить.
И стою… как Муму утопил.
И не знаю, куда уходить.

И – minimum minimorum комментариев:
Vade mecum (лат.) – путеводитель.
Ты закончил круг… - поэзия, как говорил Бродский, дама с колоссальной родословной. Поэтому круги, также как и selva selvarum, неизбежно вызывают дантовы ассоциации. В данном случае – ограничусь двумя цитатами: “Если бы Данта пустить одного, без “dolce padre” — без Виргилия, скандал неминуемо разразился бы в самом начале и мы имели бы не хождение по мукам и достопримечательностям, а самую гротескную буффонаду”. (О. Мандельштам) и "Где мне остаться?" - я спросил Ведущего по адским стогнам. И он ответил: "Волей сил По всем кругам ты будешь прогнан" (Д. Кедрин).
Скалярный – в данному происходит от названия рыбы (скалярия) и англ. жаворонок (сочетая, таким образом, врожденную немоту с врожденным песенным даром). И – одновременно – отсылка к стихотворению В. Сосноры: “Здесь северюжиеы скрежещут жабрами, Гнусы, жабы женятся под сваями, Жаворонок, жаворонок, жаворонок, Глупый, для кого тебе названивать… Глупый, не звени ты, надорвешься”.
Между солнечных свежих стропил – ироническая отсылка к очень популярной некогда повести Сэлинджера “Выше стропила, плотники”.
Муму – тут, я думаю, ничего пояснять не надо.

Wed, 16 May 2007 13:44:43 GMT

Wed, 16 May 2007 05:02:39 GMT

Вспомнился мне что-то, после вчерашнего, разговор с одним художником. Перелистав сборник топоровских статей он заговорил с мягким и доброжелательным укором:
- Да что вы, литераторы, все грызетесь, все лаетесь, собачитесь, не стыдно? Брали бы пример с нас, художников. Вот мы - все друг груга любим, уважаем, хвалим, поддерживаем... Что я пять минут назад? Про кого я пять минут назад? Ах про этого-то? Да какой он художник? Мазилка! Что? А-ка-де-мию кончал?! Врет! Все врет! А диплом - диплом он сам себе выправил! А академические дворники подписали! Вот так!
...В одном издательстве работали, между прочим.

Tue, 15 May 2007 20:43:11 GMT

"Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом". - Ну, положим, вовсе и не в горах, а на вечере, этак, поэтическом: на новооткрытии Центра современной литературы и книги, бишь Коралисовки.
Тридцать пять человек прочли по три стишка.
Итого - 105 (сто пять!) стишков.
Многовато.
Тем более, что хороших было только двенадцать:
Вадима Пугача,
Нины Савушкиной,
Катерины Полянской
и Наташи Переверзенцевой.
Читали бы Володя Серебренников, Валя Бобрецов - было бы восемнадцать (к ста одиннадцати).
Ну не о Танкове же, в самом деле, серьезно говорить, хотя, по его словам, одно стихотворение ему даже привиделось вог сне ("Да ты, наверное, был просто пьяный", - заметила на это Галина Гампер).
Пыль, пыль, пыль, пыль, пыль, и весенний мусор - у подножия Бродского.

А вот о молодежи - несмотря на о-очень плохие стихи (это мое частное мнение, я не исключаю, что впоследствии, уже не при моей жизни, стихи их окажутся очень хороши), следует сказать несколько слов. Очень, извините, благополучная у них жизнь. Очень небедная. Вполне сытая. Никаких переживаний, никакой боли, кроме любовной. Не то чтобы я это осуждал, но - тут я впадаю в позитивистский тон - я прекрасно понимаю, что поэзия вообще не может существовать без материальных излишков - если тебе изо дня в день на протяжении десятилетий надо будет думать о куске хлеба и зарабатывать на этот кусок, много стихов ты не напишешь, - но -
это благополучие - тот же бумажник Тараса Шевченко: шел он однажды по дворцовому, что-ли, мосту поздней осенью, а кпакой-то бедолага у него на хлеб попросил; зол был Шевченко, простужен, торопился, за бумажником лень было в шубу лезть, послал просителя по матери, а через пять шагов совесть заела, обернулся, а от того - только пенные круги на воде.
Так вот - всякой поэт, всякой художник, всякий музыкант - прекрасно понимает, что каждая его строка, каждый мазок, каждая нота - это кусок хлеба, отобранный у голодного (или, как говорил немного о другом премудрый царь Соломон: если у меня была тысяча жен, значит у тясячи не было ни одной жены). И спасение от этого только одно - работа. И уродский - от работы - горб. И знание, что молодая солдатка "с другими пойдет в хоровод".
А иначе - если этого понимания нет - над головами начинаю собираться тучи.
И громоносные.

Первая запись

Tue, 15 May 2007 09:11:51 GMT

Хотя, согласно доброй традиции, заложенной broc-gaus, следовало бы начать с пары-тройки слов о кунштюке (бишь Евг. Мякишеве) - ничего о нем не скажу, обойдется он и без моих слов, - а начну с ошеломительно-колоссальной цитаты из Веры Фигнер:
"В 1921 году Россия понесла две тяжелые утраты: в феврале скончался Кропоткин, а в декабре Короленко".
- Она забыла... - сказала Лидия Чуковская, когда Ахматова прочитала ей это.
- Ничего она не забыла. Для нее их просто не было, - ответила Ахматова.

Кстати говоря, кажется никто до сих пор не обратил внимания (хотя, м. б., давно и не один раз обратил), что "Осенний крик ястреба" Иосифа Бродского - саркастический парафраз гумалевского "Орел летел все выше и вперед", а его же "...красавице платье задрав, видишь то, что искал, а не новые дивные дивы..." - не менее саркастический парафраз блоковской "Незнакомки": "И вижу берег очарованный, и очарованную даль..." .
И не то чтобы И. А. не любил "этих господ" (как он сам неоднократно говаривал), а - такой своеобразный метафоро-метафизический трамплин: поехал, поехал, поехал - ниже, ниже, ниже - и вдруг летишь...