Очень я люблю эту притчу.
Случилось как-то раз ходже Насреддину быть муллой в одном городке. И во всех решениях своих прибегал он к единственному и неотразимому аргументу. “Я знаю, что в Коране!”, - восклицал он. Очень его люди уважали за это. Как же, ведь он знает, что в Коране.
Пока однажды один невежливый человек не спросил:
- Ну и что, что в Коране?
- Как что? – ответил ходжа. – Там лежит засушенный цветок и письмо от моего брата Али.

Так вот – подобно ходже – меня в последнюю очередь занимает содержание Корана.
Причем любого, вне зависимости от его прозвища.
А вот то, что кажется мусором, случайно попавшим между его страниц – лепесточки, листочки, пепел, пыль, засохшие безуханные цветы…

Какой бы этому привести пример?
А, ну вот – на последней странице брежневской, кажется, “Целины” совершенно неожиданно начинает звучать приглушенная, но явственная гоголевская интонация: “Счастлив политик, счастлив государственный деятель…” Соответствующий пассаж “Мертвых душ” вспоминается мгновенно – и ты буквально прикасаешься – с ужасом, в ошеломлении - к мыслям человека (а именно публициста Аграновского), писавшего для Леонида эту “Целину”…

Желчно с миром рядится хаос
и обоим – не по нутру
черный, сложенный вдвое парус – 
вечер, - здесь, на воде, на ветру.

Кругозор пятерней подрагивал
передразнивая сам-друг…
Что сюда собираются трагики?
На камнях, на воде, на ветру.

Хорошо проводимое тремоло
не у сердца, пока в сенях.
Пароходишко что-то потребовал,
Извернулся, и парус обмяк.

Проследи за подсвеченной черточкой,
в плотной ткани есть слабый надрез, - 
там на острове хлопает форточкой
беззаботный мальчишка – наглец.

Над мостами деревья насажены…
или это уже не мосты?
Или это все чувства надсажены
от усилий дойти до черты…

Вот глаза твои – маятники в маятниках,
а причины покойны как снег:
в городе законченный памятников
ты – несостоявшийся человек.

Все свое, что с собой – 
это нераспутанный узел
на котором казнили, кончали с собой.
До какой широты он будет все уже и уже?
На какой назовется судьбой?

Торопись, торопи пароходы причаленные,
собирай то, что было и будет на круг…
Но становится разве что – вдвое печальнее
на камнях, на воде, на ветру.

Правит парус. Ты шаришь по строфам
где спасительная дребедень…
Месяц, месяц – одним апострофом
опускает
убитый день.

Все стихотворение, написанное в пандан “Стансам городу” И. Бродского, наполнено его трансформированными, переосмысленными образами. Так – “на камнях, на воде, на ветру” это “хор воды и небес, и гранит…”, “хорошо проводимое тремоло” – сами “Стансы”, одно из мелодичнейших стихотворений в русской поэзии (есть и другое из мелодичнейших, о нем мы – чуть позже), “торопись, торопи” – “и тебя, облака, торопя”, “пароходишко что-то потребовал” – “черный буксир закричит посредине реки, исступленно борясь с темнотою”, ну и – финал, разумеется.
А вот “над мостами деревья насажены” – это Блоковская “Свирель запела на мосту И яблони в цвету, И ангел поднял в высоту Звезду зеленую одну…”, о котором Гумилев говорил, что сложно подыскать аналогию его ритмическому совершенству.
Таким образом – герой стихотворения оказывается словно бы на оперной сцене, в мелодическом пространстве, образованном голосами двух теноров. И в этом пространстве раздается захлебывающийся, срывающийся, переходящий в невнятную скороговорку крик. И оперная сцена превращается в сцену театра крюотэ, театра жестокости, театра беспощадности. Беспощадности к самому себе.
Что можно считать отправной точкой новой эстетики, эстетики 70-х годов.

Уважаемый Поручик (poruchik sr), заметив, что хорошо бы усесться за парту, неожиданно навел меня на мысль, показавшуюся мне здравой. – Дело в том, что существует целая вереница поэтов, практически неизвестных, забытых, потерянных – и сами подать голос они не могут, потому что мертвы. Почему бы не напомнить о них, почему бы не почитать их стихи (по пять-десять-пятнадцать стихотворений) и одновременно поучиться читать. (“Это коктель, это по европейски” – и не надо судить меня революционным судом).
Итак – ВЛАДИМИР МАТИЕВСКИЙ.

 Для начала маленькая статья о нем, написанная В. Бобрецовым для Российский Гуманитарной Энциклопедии и вылетевшая из нее при верстке (из этой энциклопедии при верстке вылетела едва ли не треть, так что напечатанное – скорее руины словаря, нежели словарь):

МАТИЕВСКИЙ Влад. Мих.
(1952-1985)

- поэт и переводчик. Родился в Ленинграде. В середине 70-х гг. работал в Обменно-резервном фонде Библиотеки АН СССР, а с 1977 и до смерти - кочегаром “на твердом топливе” в котельной Зоологического ин-та.
Поэзия М. в каком-то смысле результирует достижения различных поэтических школ первой трети века. Наряду с некоей как бы барочной изощренностью (это касается и звукового, и образного строя стихов, и принципов композиции) поэзии М. присуще постоянное повышенное эмоциональное напряжение, порой доходящее до взвинченности, калейдоскопичности “потока сознания”. Ассоциативное, “металогическое” соединение строк и строф приводит иногда к ломке синтаксиса. невнятице и определенному “косноязычию”. Колорит многих стихов предельно мрачен. Это - своеобразные описания блужданий "лирического антигероя" по подполью сознания и задворкам "самого умышленного города". Иногда в пределах одного стихотворения ритм меняется несколько раз, но это не вызывает ощущения нарочитого эксперимента, механического соединения разнородных элементов. Напротив, переходы эти естественны, органичны - как ослабление-учащение пульса или дыхания.

А теперь – первое стихотворение:

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Vade mecum окончился вдруг.
Дальше – полюшко дураково.
Говорят – ты закончил круг,
Дожидайся другого.

Как давно мне пора наверстать
Эту мысль в моей жизни скалярной, - 
Что и я угожу на верстак
В хирургической и столярной.

Между солнечных свежих стропил
Я устал головой кадить.
И стою… как Муму утопил.
И не знаю, куда уходить.

И – minimum minimorum комментариев:
Vade mecum (лат.) – путеводитель.
Ты закончил круг… - поэзия, как говорил Бродский, дама с колоссальной родословной. Поэтому круги, также как и selva selvarum, неизбежно вызывают дантовы ассоциации. В данном случае – ограничусь двумя цитатами: “Если бы Данта пустить одного, без “dolce padre” — без Виргилия, скандал неминуемо разразился бы в самом начале и мы имели бы не хождение по мукам и достопримечательностям, а самую гротескную буффонаду”. (О. Мандельштам) и "Где мне остаться?" - я спросил Ведущего по адским стогнам. И он ответил: "Волей сил По всем кругам ты будешь прогнан" (Д. Кедрин).
Скалярный – в данному происходит от названия рыбы (скалярия) и англ. жаворонок (сочетая, таким образом, врожденную немоту с врожденным песенным даром). И – одновременно – отсылка к стихотворению В. Сосноры: “Здесь северюжиеы скрежещут жабрами, Гнусы, жабы женятся под сваями, Жаворонок, жаворонок, жаворонок, Глупый, для кого тебе названивать… Глупый, не звени ты, надорвешься”.
Между солнечных свежих стропил – ироническая отсылка к очень популярной некогда повести Сэлинджера “Выше стропила, плотники”.
Муму – тут, я думаю, ничего пояснять не надо.